8. О том, как во времена генсека Андропова…

Да-да, уже Андропова, а не Брежнева и Черненко, я в очередной раз поехал в Москву...

Я был настроен на удачу: на этот раз поехал с телефонным номером московского чиновника… Этот чиновник отвечал за репертуарную политику театров РСФСР… В напутствие хорошо знакомый сказал: приедешь, сразу же позвони в министерство вот по этому телефону, рабочий телефон Тани (Татьяны Борисовны), и скажи ей, что привез из Таллинна привет от Евгения Пономарева, привез привет своему старому другу… Уже после этого скажешь, что у тебя для нее (Татьяны Борисовны) есть кое-что почитать, и что тебе хотелось бы узнать мнение «очень смелого человека». Так и скажи ей: «очень смелого человека». Вдохновленный таким нужным напутствием, я поехал в Москву. Повез свою новинку - «Акимова». Были со мной еще две пьесы, написанные ранее. Но опять же по моим пятам бежала насмешливая фортуна… Опять все не слава богу…  Да и как могло быть иначе? В Москве в это время гремело дело «циркачей». Помните историю про каких-то там циркачей, цирковых деятелях, оказавшихся замешанными в афере с валютой, с брильянтами… В той компании оказалась даже дочурка уже умершего генсека Л. И. Брежнего… Советский Союз загнивал изнутри, а в общем-то, со всех сторон…

Атмосфера в стране была занятная тогда, если не сказать - забавная… Наверняка помнят те, которые успели пожить на просторах Советской империи, как в городах, возле кинотеатров, целыми днями маячили серьезные люди в штатском… Они как бы между прочим подходили к желающему купить билет в кино… да-да — всего лишь в кино!..  и начинали расспрашивать человека, почему он здесь - в кинотеатре, а не на работе?..  Хо-хо. Начинали что-то записывать, выяснять… До чего же все-таки докатилась та циничная жизнь со всей своей супер революционной идеологией и ее чиновной экономикой!

В тот год я уже не работал тренером, работал кочегаром... Я кидал уголек в кочегарке… Мне нужно было много свободного времени, чтобы писать то, о чем думалось, что видел собственными глазами, с чем сталкивался лицом к лицу… «Акимов», это почти копия с места моей работы… Все мои пьесы, так или иначе, маленькие слепки с моей сумбурной жизни… Что меня в тот год задело очень даже, можно сказать - возмутило, так это откровенный цинизм журналиста, с которым был отдаленно знаком, короче — вполне нормального газетчика. Он прочитал моего «Акимова» и сказал: что ж, ты написал хорошую пьесу, но с этой пьесой ты будешь сосать лапу… а я написал статейку в газету и куплю себе цветной телевизор… (Тогда появились цветные телевизоры). Циник? Несомненно. Но еще правильней сказать - советский журналист... И в конце-то концов прав оказался он… Я до сих пор сосу лапу…

О том, как я ездил в Москву проталкивать пьесу.

Кабинет крупного начальника в Министерстве Культуры РСФСР. Репертуарный отдел.
В кресле сидит женщина с короткой прической. Можно даже сказать — с мужской прической.
Через стол напротив сидит молодой человек. Назовем его Густавом.

Женщина (деловым тоном). Значит, так, Густав... (Выдерживает паузу). У вас, между прочим,  интересное имя. По-моему, не эстонское, на сколько я разбираюсь в именах... Вы, случайно, не швед?

Густав.  Я эстонец.

Женщина. Скажу вам честно, Густав… такое случается со мной очень не часто… я за один присест прочитала все ваши три пьесы. Поздравляю.

Густав. Спасибо.

Женщина. Пьеса про велосипедиста... как она у вас называется?..

Густав.  «О чем молчит человек».

Женщина. Да-да, «О чем молчит человек». Эта пьеса пойдет по всем театрам страны. Это вам гарантирую я. Успех обеспечен. Я многим уже дала дорогу, например, Игнату Дворецкому с его «Человеком со стороны»… А вот ваша пьеса про котельную... про кочегарку... чертовски мне онравилась... но понимаете?.. «Акимов» она называется?..

Густав.  Да.

Женщина. Скажите, почему все-таки герой пьесы русский? Вы же эстонец, к тому же живете в Таллинне…

Густав.  Мы жили в Сибири... на Урале, в Свердловске... Наша семья была на заметке… Мы были неблагонадежные…

Женщина. Понятно. Это, конечно, многое объясняет.

Густав. Я двадцать лет прожил на Урале… Вырос там, учился… Потому и пишу на русском… Я ради «Акимова» приехал в Москву. Мне посоветовали сразу обратиться к вам...

Женщина. Сегодня я еще не обедала... Давайте спустимся вниз - в кафе... Там поговорим.

Кафе.
Крохотный столик на двоих. Стоит на очень высокой никелированной ножке... Точно такие же столики вокруг, но расставлены эти своеобразные поганки до нелепости широко...  (Потом я понял: для разговора без лишних ушей…). Возле столика двое: женщина и Густов.

Женщина. Теперь мы поступим следующим образом… (женщина склоняется к Густаву)… мы сейчас поднимемся наверх, ко мне в кабинет, и вырвем из рукописи титульный лист... Я имею в виду пьесу про велосипедиста. «О чем молчит человек». Вы сядете за мою машинку и напечатаете новый титульный лист, но с небольшой поправкой. Напишете, что это авторский перевод с эстонского. Понимаете? Авторский перевод с эстонского...

Густав. Зачем?

Женщина. Затем я позвоню в Министерство Культуры СССР, Медведевой... Буду с вами до конца откровенной. Медведева - моя подруга. Вы позвоните ей и скажете, что вас рекомендовала я. Затем она познакомит вас с неким Фокиным. Фокин член художественного совет репертуарного отдела. Оформите пьесу, но имейте в виду - деньги при покупке получит он - Фокин, вы же будете получать проценты от спектаклей. Это очень не маленькие суммы…

Густав недоуменно молчит.

Женщина. А вот на счет пьесы про кочегарку... Будем думать... Невероятно дерзкая пьеса... Архи злободневная... Мне она чертовски нравиться. Вы даже не понимаете, какую болезненную тему подняли. Вся думающая интеллигенция сейчас работает в кочегарках, либо устраиваются куда-нибудь что-нибудь сторожить. Такова ситуация по всей стране... Вы, случайно, сами не работаете в кочегарке?

Густав.  Работаю.

Женщина. Я так и подумала.

Густав.  Я ради «Акимова» в Москву приехал. Про велосипедиста можно и подождать…

Женщина. Подождать?..

Женщина держит паузу.

Поверьте, опыт у меня не маленький... И в то же время менять в пьесе ничего не хотелось бы... Я имею в виду — «Акимова»... Нужно, конечно, кое-что доработать, может быть, снять некоторые шероховатости...

Густав молчит.

Женщина. Поймите, я рискую. Очень. Меня могут вызвать на ковер. Министр, например... А вот с велосипедистом все сложится, как дважды два. Гарантия полная. Прессу получите. А там, глядишь, «Акимова» удастся поставить.

Густав молчит.

Женщина. Вам нужно имя. Понимаете? Имя. С «Акимова» начинать не получится, никак не удастся. Тут надо думать и думать…

Густав не знает, что сказать.

Женщина. Договорились? Я вам дам телефон Медведевой и вы скажете ей, что вас послала я.

Эту зарисовку я написал несколько лет назад и чтобы ею воспользоваться, нужно кое-что добавить… вернее — развернуть, описать полнее.

Во-первых, этот разговор состоялся не в кабинете  женщины, а в кабинете директора министерства…

Во-вторых, разговор в кафе имел место, но до того, как спуститься вниз, мы вышли из ее кабинета и пошли вдоль длинного коридора с солидными дверями, обитыми кожей (скорей всего — искусственной кожей), выглядели двери, конечно, солидно, и когда остановились перед одной из них с табличкой «директор», я стал еще внимательней… Двери-то оказались двойными. Женщина плотно их закрыла за собой и направилась к столу, возле которого было два глубоких кожаных кресла. Села, пригласив меня тоже сесть. Вот тут она и сказала: вы сами не понимаете, какую злободневную тему подняли. Она имела в виду «Акимова».

(Во времена «перестройки» эта женщина уехала жить в США, прихватив рукопись «Акимова», правда, с моего согласия…).

А в кафе — внизу - она стала убеждать меня позвонить подруге Медведевой, и действовать по схеме: ты - мне, я — тебе…

Я слушал тогда и думал, вся человеческая жизнь — сплошные компромиссы, а я привык жить без компромиссов… в спорте это был мой принцип… тем более — в судействе… (Не случайно именитые фигуристы подходили именно ко мне и спрашивали о своих недочетах…). О спорте я буду много рассказывать. Есть о чем рассказать.

К оглавлению <