6. «Я вам уже говорил...»

Я вам уже говорил — скрипка меня волнует, увлекает за собой, доказывает мне, дураку, что я чего-то стою, чего-то могу. Скрипка - не просто инструмент, это живое нечто, животворящее существо. Если к скрипке хорошенько прислушаться, она улыбается, она беседует с вами. Никакой другой инструмент вас не поймет так хорошо, как скрипка. Скрипка слушает невероятно тонко, а потому — она страшнее бритвы бандита, который подходит к вам с кривой ухмылочкой… но только скрипка должна знать, чего вы хотите. Струны могут говорить так, что и словом не скажешь. Слова излишни, когда говорит скрипка. Если тот, кто дружит с этим удивительным инструментом, хочет сказать правду, то скрипка скажет так, как не скажет никакой другой инструмент…

Совершенно все иначе у Ирки. Ирка - это дочь директрисы. Ирка, это - хе-хе. Можно даже сказать — ха-ха. А то прямо-таки — хо-хо… Иногда получается такое хо-хо, что впору гоготать — го-го-го! У нее всегда все через пень — колода. Она скрипки откровенно боится. Скрипка издевается над ней, выкидывает коленца, и — хоть плачь, хоть — смейся. Мне Ирку жалко. Ясику Фудеману тоже жалко, Левке Шервину, тому - особенно. Между нами говоря, Левка сочувствует ей, особенно, когда идет экзамен. Ирка, как всегда, собьется, опустит руки и начнет выдавливать слезы. Слава богу, не ревет, как белуга. Ее плачь меня смешит. Смеюсь не от злорадства, скорей — от смущения. Даже - от злости. Наш педагог Абрам Иосипович торопится к ней суетливыми шажочками, бросает аккомпаниаторше, чтобы та начинала чуть отступя, подходит к плаксе и умоляет продолжить, но, скажите мне, пожалуйста, что может получиться от такого продолжения? У Ирки ни капли злости, ни капли самолюбия, ее и на концерты берут редко, а если берут, то играет что-нибудь простенькое — не дай бог напортачит. На радио ее, конечно, не берут, туда едут самые-самые, можно сказать — отчаянно уверенные, такие, как Ясик Фудеман. Меня тоже не забывают, хотя, нет-нет да и скажут: подготовился ты без блеска. Можно было поработать побольше. Вы, конечно, понимаете, в чем дело. Хотя, азарта во мне не занимать. И что отмечают другие — никакого страха. Тут они, конечно, мимо. Если между нами — почти никакого страха, просто все перерастает во мне в азарт, в «очертя голову». За это любит меня Абрам Иосипович, который при случае нашептывает маме — ваш сын будет замечательным скрипачом. Представляете? — маме нашептывать такое. Но меня это совсем не вдохновляет (наверное, потому, что кретин). Я не вижу себя, например, Давидом Ойстрахом. Недавно этот знаменитый скрипач приезжал в Свердловск, выступал в Окружном Доме Офицеров. Этот Дом я хорошо знаю. Там кресла обиты красным бархатом. Я не раз наблюдал с огромной сцены за своей счастливой матушкой. Она всегда садилась в первый ряд. Сидит и представляет меня знаменитостью. Что тут скажешь? Если по правде — я живу проще пареной репы: как судьба распорядится, что день грядущий приготовит…

К чему в душе моей тревога
и беспокоен я всегда
и вечно о тебе забота
и размышленья без конца

Когда вопросов и сомнений
так много преподносит век,
что к ним ответов и решений
найти не может человек!

(Стихи отца. Пятидесятые годы).

Гляжу на жизнь отца и вижу, что такое «день за днем». Божий день обычно выставляет великолепный кукиш. Не тебе судьбу творить. Взять хотя бы тех интернационалистов. Теперь, надеюсь, вам понятно, почему отец совершенно не спит? Давно не спит, с тех пор, как схватили тех наивных друзей Советского Союза, тех чудаков, которые удрали от Гитлера. Нашли где прятаться. Отец тогда ждал, что постучат к нам в дверь. Но его не тронули — решили использовать в разведке. Хе-хе…

Что касается мамы, то она до сих пор витает в облаках, барахтается в гнусной действительности и не теряет веру в своих сыновей, особенно — в старшего, который должен осуществить ее мечту — стать музыкантом. Отец говорил мне просто: «Шофером ты можешь стать отменным, это верный кусок хлеба». Скрипку он не принимал всерьез. Почему? Сам пока еще до конца не понял. Почему — шофером? У отца были основания так думать. Он знал плюсы и минусы своего старшего сыночка, знал его спортивные возможности, координированность, а главное — знал все про школьные дела. А что, если попытаться закинуть удочку в душу отца и дождаться, когда на крючок попадется то единственное, то самое-самое? Не потому ли отец видит меня шофером, а не кем-то там другим, что я просто… дурак? Самая большая моя ущербность, - моя откровенность. Это ужасающая глупость. В Советском Союзе — тем более!.. Я свою жизнь не устрою «должным образом», то есть - на комсомольский манер. Тут он, конечно, прав. Как ни посмотришь на мой характер, с какой стороны ни приглядишься — чепуха какая-то, если не сказать — тряпка. Круто? Я вроде той щепки, которую бросили в мутный поток после яростной грозы, она плывет себе, вертясь вокруг самой себя, даже не понимая, что несет ее поток — поток времени, и никому нет дела до этой щепки…

Родители не очень-то вникали в нашу с братом жизнь. Какого им самим? А те интернационалисты? И вообще, какие они к черту «враги народа»? Получается, что Фред Ирани - враг? Потому, что он из Австрии? Потому, что вся их семья — австрийцы? Но ведь его отец — коммунист. Он же от Гитлера бежал. Точно знаю. Хотя, если задуматься, почему, все-таки, их не втолкали в крытый брезентом грузовик? Наметили, как отца, за границу? Не получилось так же, как с моим отцом?

Кто знает все, да еще с довеском, это наш комсорг Светка Зацепкина. Она знает больше, чем весь наш класс. Она знаток номер один. По-моему, неизлечимая идиотка. В классе — дура номер один. Зацепкина вылезает из кожи, когда старается объяснить какую-нибудь чушь. Объяснить не может, тогда твердит с пеной у рта, что так сказал знающий человек, какой-то там авторитет, - парторг, наверное, и поэтому какие могут быть возражения?

Путик умней. Путик бандюга, а скажет… как дважды два. Голая правда. Ни прибавить, ни убавить, но правда эта, надо сказать, жутковатая. Тянет меня к этой правде, аж голова кружится.

Как-то летом отправились мы купаться. На этот раз народу набралось больше обычного. Возглавил шествие Сковородников. О нем еще расскажу. Говорят, он убил сторожа на дальних огородах, чтобы накопать мешок картошки. Об этом я слышал от пацанов, но почему-то не поверил, хотя присматриваться к Сковородникову стал пристальней. Он жил в нашем доме. Он из тех, которые поселились в квартирах интернационалистов.

В компании, конечно, был Путик, но старше всех был Сковородников. Перечислять остальных не стану. Я был тогда сопляк, круглый сопляк, даже пионером не был. Короче — с боку, с припеку. Но должен вам заметить — я никогда не был на побегушках. На это прошу обратить внимание. Ко мне вообще почему-то не приставали. Разве что - девчонки. С этими красотками у меня отношения были не простые, для меня не очень понятные. Они без конца приставали ко мне. Ладно, об этом еще успеется.

Теперь два слова о жаре на Урале. Это для того, чтобы вы поняли, в какую жару мы отправились на Калиновские разрезы.

Неподалеку от нашего дома был железнодорожный тупик. В годы войны в этот тупик завезли всякую всячину, свалили все как попало. Это были в основном стройматерьялы. После войны до матерьялов руки еще не дошли. Вот там-то и растекся под свирепыми лучами уральского солнца огромный черный блин, - камнем не перебросишь. Это был вар. Своим нутром он впитывал жар солнца и превращался в чертовски коварное место. Пацаны туда лезли, как мухи на мед. Босиком ходили по этому жуткому разливу. В этом было нечто. Время от времени кто-нибудь кричал: помогите! Всем сразу было ясно — еще один засранец попался. Надо обязательно брать с собой воду. Нальешь воду на черное месиво и ноги не липнут. Как хозяйка обсыпает руки мукой, чтоб тесто не липло. Начинаем дурака вытаскивать. Вар потом от ног не отдерешь.

Вот в такую жару мы и отправились. Калиновские разрезы — это место, где добывают золото. Здоровенная драга там плавает до сих пор, выгребая огромными ковшами грунт со дна, отваливая пустую породу куда попало на берег. Но это в самом начале, мы же уходили гораздо дальше — туда, где драга работала давным давно, там даже сосны успели вырасти, не говоря уже о березах, кустарнике и брусничнике. На Калиновке красота необычная, тонут там тоже необычно, - те, которые надираются водки до беспамятства. Для дураков гиблое место. Даже когда плывешь — думаешь об этом. Здесь очень холодные ключи и возможны неожиданные сюрпризы, по дну лучше вовсе не ходить, лучше сразу плыть. Берега крутые, поросшие кустарником, выйти из воды удается только в нескольких местах.

Мы шли, подбирая по дороге всех, кто хотел в жаркий день добраться до Калиновки. Когда вышли за город, нас набралось человек пятнадцать. Слава богу, мы довольно быстро вышли за город и потопали по освежающему простору. Кто был в рубашке, кто сбросил ее, кто был в трусах — я, например, а кто ничего не снимал, но почти все были босиком. Впереди - километров пять, но мы не думали об этом, дойдем так или иначе, главное — шикарное приключение, масса неожиданностей и все это на просторе, на воле.

В такой большой компании мне не доводилось добираться до Калиновки. В этом была интрига, но то, что это еще не интрига, я понял потом, когда пол пути было пройдено.

Все началось с того, что пацаны запели песню (за которую в городе схлопотали бы по роже), а здесь — простор, ни души. Прохожие, правда, встречались, но очень редко.

Когда мы увидели вдалеке приближающуюся девчонку - все началось. Затеял спектакль Путик. Он скинул с себя не только рубаху, но и штаны. Затем, не долго думая, сбросил трусы. Вот это да! Он предстал во всей своей красе - в чем мать родила. Рубаху скомкал, затолкал в штанину, а портки бросил за плечо. Это всем так понравилось, что тут же решили последовать его примеру. Больше всего меня удивило то, что Сковородников тоже решил обнажиться. Он разделся до гола в два счета. (Я обратил внимание на его длинный член. Такой длинный я впервые видел. Всю дорогу я поглядывал на это чудо). Кое-кто вначале еще колебался раздеваться, но после того, как разделся Сковородников, возразить никто не посмел. Теперь вы можете представить нашу компанию? Как я в ней себя чувствовал? Во-первых, я был - ноль. Совершенно неприметный ноль - с боку, с припеку. Во-вторых, я просто никому не был интересен. Не та фигура. Не то, что Сковородников или Путик. Какая разница - в трусах я или без трусов.

Девчонка приближалась.

И вдруг она, как угорелая, кинулась к лесу. Лес от нас был справа, поля - слева. Она бежала, не оборачиваясь. Следом полетели улюлюканья. Я боялся, что за ней побегут, но, похоже, сопляки все испортили. Я это почувствовал. Я понял это по тому, как глянул на меня Сковородников. А, может, сочиняю? Но я это почувствовал. Я редко ошибаюсь…

Девчонка убежала.

Наш парад продолжался. Мы шли, рассыпавшись широко, возглавляемые Путиком. Мелочь суетилась, восторженно приглядываясь к авторитетам. Общий подъем. Во мне все кричало: не забуду, не забуду! вот это да! вот это номер!

Когда мимо прошел старик, он в сердцах плюнул. Подслеповатый, он не сразу разглядел, что компания-то голая, но когда поравнялся и понял что к чему — плюнул. В ответ раздался всеобщий хохот и непристойные напутствия. Старик удалялся, не оборачиваясь.

А потом возникла пауза. Никто больше не встречался. Немного погодя я понял - от нашей компании поднималось облако пыли, люди, не решаясь приблизиться к странному облаку, на всякий случай отходили к лесу, - обходили нас стороной.

Возле Калиновки раскинулся небольшой поселок, — бараки. Шагать без трусов не решились. До нашего заветного места добрались не полностью голые.

Хочу я этого, не хочу, но тот поход врезался  память вна всю мою жизнь. Следует избавляться от таких впечатлений? Хорошо говорить. Впечатления по приказу не выбрасываются. Тогда надо быть выше впечатлений? У меня, представьте себе, не получается. В школе таких впечатлений нет и быть не может. Барабанная дробь на пионерской линейке? Какая чепуха! Кретины изображают из себя каких-то особенных и думают, что они — соль земли, соль страны. Отец работал на заводе с утра и до ночи. Уставал как черт и ничего не изображал. (Они на заводе «Катюши» делали). Отца в годы войны мы вообще видели только поздними вечерами, да и то, когда он приступал к воспитанию с ремнем в руках: «учеба — это серьезно». Иногда он поднимал меня прямо с постели, когда положение дел доходило до нетерпимых пределов, и всыпал очередную порцию внушений.

Мама? Та работала в детском саду. Детсад, это, конечно, здорово! - мы там наедались досыта: ели то, что оставалось от детишек, что мама успевала припрятать для нас. Мы являлись в детсад поздно вечером, когда все уже спали и — ели, ели.

(Стихи отца)
Ночь была мятежной
И со странным сном:
Океан безбрежный
Весь был скован льдом.

Между трав подводных,
В черной глубине,
Сколько масс народных
Видел я на дне!

Бледные, в волненьи,
Были лица всех,
Что сюда, в моленьи,
К нам глядели вверх,

Чтоб им солнце наше
Растопило лед,
Чтобы стала краше
Жизнь глубоких вод...

Когда война закончилась, и мне уже было десять лет, мама взяла меня за шкирку и сделала то, что давно хотела сделать — сунула в музыкальную школу.

Мама сама не плохо играла на пианино, и когда мне было четыре, пять, шесть лет, то есть незадолго до начала войны, водила меня каждую субботу в театр: балет, оперы, детские спектакли. По возвращении домой восторженный шкет крутил пируэты на ухоженном паркете, да так лихо, что расплачивался за свою дурь кровью из носа или шишками да синяками. Короче, впечатлительный мальчик подавал надежды. Мама все это хранила в сердце до подходящего момента.

А тот, которого обнаружили в заколоченном досками киоске, повесился на женском чулке. На обычном хлопчатобумажном чулке. Под ним валялась записка: «Потерял хлебные карточки…». Это был узбек. Вот так. Повесился из-за утери хлебных карточек… Немыслимо! Невероятно! Надо драться! До последнего вздоха! До последней минуты!.. Невольно вспомнился Сковородников с мешком картошки…

С узбеками вообще было много странного. То ли они не хотели, то ли не умели приспособиться к ужасам военных лет, но про них ходила шутка. УЗТМ — «Уральский завод тяжелого машиностроения», (завод, на котором делали танки Т-34). А вот сама шутка: (УЗТМ) - узбек, здесь твоя могила….

Тот узбек запомнился мне потому, что повесился в киоске, не где-нибудь в сарае или в лесу, а именно - в киоске. Чтоб поближе к людям? Разговоров было, конечно, много.

Правда, которая меня окружала.

К оглавлению <>Далее