5. «На этот раз все обошлось...»

Отец был собой доволен. Он меня догнал. Все-таки догнал. Мой отец постоянно меня удивлял. Мне до отца, как до Луны. Я всего лишь тень своего предка. Владею одним единственным языком, да и тот на хорошем замесе… хе-хе... как бы это поприличней объяснит? Вы сами не догадались?.. Думаю, что тут все ясно. И еще… Если поднапрячься, могу выдавить примитивную фразу по-эстонски, но это уже скорее цирк, фокус-покус. Лучше вообще помалкивать — не высовываться. Так поступают евреи. Евреям труднее — их на глазок можно определить, у меня же нет-нет да и спросят: Эстония — это где столица Рига? Я кивал головой. Кто поумнее, тому говорю — Таллинн. Хотя, на Урале про национальность не очень-то спрашивают. Во всяком случае, мой друг Коська — еврей и живет на всю катушку. Но почему, все-таки, он не терпит свою бабку? Не потому ли, что она разговаривает дома на еврейском. Не то на идиш, не то на иврите. Как-нибудь разберусь с этим вопросом. Сейчас надо притихнуть, уединиться в нашей с братом комнате.

Во время войны в этой маленькой комнате жила ведьма. Старуха по фамилии Барышникова. Тогда все наши комнаты были оккупированы. Даже большая комната была разделена буфетом и шкафами надвое. В меньшей половине жила очень церемонная еврейская чета. Это ничего, что церемонная, то была довольна симпатичная пара. Когда войне пришел конец, все разъехались. Ведьма убралась куда-то под Рязань. Черт с ней. Вспомню еще как-нибудь. Она стоит того.

Я взял скрипку. Необыкновенный свой инструмент. Я обожаю свою скрипочку. И в то же время… ненавижу. Да-да, вы не ослышались. Сами подумайте, кому нравится, когда тебя без конца заставляют? Мамина профессия — висеть над душой. Но случается, когда беру скрипку сам. Тогда получается что-то стоящее. Звук рождается насыщенный, сочный, можно даже сказать - вызывающий.

Чудо-скрипку купила мама. На огромной барахолке. В центре города. Я вам не сказал, как называется наш город? Свердловск. (Теперь Екатеринбург). Огромный, грохочущий, провонявший заводами город. Раскинулся этот гигант за Уральским хребтом. Так вот, скрипку купила мама у пьяного офицера, дурковатого, конечно, - он не знал цены скрипке. Привез он ее из Германии. Из поверженной Германии. От скрипки пахло табаком. Запах был на столько сильный, что хотелось играть и играть... Запах нравился мне до жути. Не то, что махорка. Скрипка нам досталась почти даром — за пятьсот рублей, это значит — за четыре буханки хлеба. Мама успела выхватить скрипку прямо из рук, потому что люди подскакивали со всех сторон. Мама успела первая. Мне нужна была «полная» скрипка, не та, на которой я играл — «три четверти». Скрипка изумила моего педагога Абрама Иосиповича, но это еще не все, она задала головоломку знаменитому мастеру скрипок Кыласову. Мама к нему ездила специально, чтобы убедиться в уникальности скрипки. Инструмент действительно уникален, это признал сам Кыласов, но у скрипки небольшой изъян - на верхней деке трещина. Вот если бы трещину заклеить… Скрипку определяют по ее звучанию. Скрипка звучала шикарно даже с трещиной.

Нет, если уж начал об отце, то надо продолжать. Об отце я могу рассказывать без конца. Он любил, когда я играл на скрипке. Бывало, просил сыграть что-нибудь не очень затейливое — не концерт какой-нибудь, - а мелодичное, спокойное, особенно, когда укладывались спать. Чего отец совершенно не терпел, приходил даже в ярость, это когда меня хвалили. С похвалами выскакивала Коськина мама. Их семья жила под нами. Она все время доказывала моей матушке, что я — талант, что я — уникум, на что отец коротко бросал— трюки КГБ. Так и говорил: «эти половые органы и тут не дают нам покоя». Про «половые органы» придется много еще рассказывать, потому давайте договоримся - не сейчас. Скажу только коротко: «половые органы» за нами следили. В этом был отец уверен. И лучше ему было не возражать. Лично я мысленно крутил палец у виска и бежал на каток.

А если не бежать на каток? Если призадуматься? Во время войны отца вызывали в КГБ? Вызывали. Ему там предложили работу за границей? Так, вроде. Потом выяснилось — так все и было. Хо-хо, мой отец разведчик. А что?  Эстонец, образован, учился в лондонском колледже, знает несколько языков и… «белый офицер»… А вот это уже ни в какие ворота. Мой отец белый офицер?! Короче, предок отказался работать за границей и попал под колпак. Вот такие наши дела. Не соскучишься.

Я стал разминать пальцы. Не всякий способен насладиться скучными гаммами. А ведь для знатока гаммы — праздник. Если, конечно, пальцы становятся на гриф уверенно, сильно, а смычок в руке - как дома. Скрипка любит сильные руки.

Отец часто говорил — эстонец надеется только на себя: на свои руки, на свои ноги, но в особенности — на свою голову. Я эстонец так себе, потому надеяться мне надо только на руки, да на ноги. По этому поводу я не очень сокрушался.

Кто не знает, что личный пример — лучший пример? Я в этом здорово убедился. Навалит отец себе на плечо мешок картошки, раздвоив мешок пополам и завернув посредине винтом, большую половину— за спину, меньшую — вперед, разместит поудобнее, подопрет руку в бок и айда семь километров до дома. Мы с братом то же самое, но с грузом поменьше - по силенкам. Отец идет впереди метрах в двадцати, а то и в пятидесяти. Потом, на подходах к дому, и в ста метрах, а то и больше. Брата, как правило, уже теряли из виду. Отставал не потому, что сачок, просто силенок маловато. Так мы доставляли картошку с огорода, с «участка», как тогда говорили. Участок отец получил во время войны и находился он за лесами, за долами, возле большого склона, поросшего кряжистыми соснами. Настоящие горы были дальше, они были выше, намного круче и до них надо было переть и переть, до тех самых, к которым мы ходили на лыжах: третья, пятая, «крутая». На «крутой», бывало, гробились отчаянные парни, которые со свистом натыкались на сосну… сползая затем по стволу, держась за предательницу из последних сил…

Короче — отец для нас был образцом. Водку не пил, табак не курил, был всегда собранный, цельный, «как моя скрипочка». (Однажды я так почему-то подумал). Думая же о себе, о своей неказистой персоне, мне хочется… Чего хочется? От этого «хочется» у вас уши завянут. Может, сами догадались? А вот когда думал об отце — никогда! Даже в мыслях не мелькало, чтобы выругаться! Себе-то я знал цену. Если честно, даже брат на меня кривил рожу. Ладно, брат у меня что надо. Пару слов о брате: он постоянно чего-то строил. Типичный эстонец! Без конца молотком колотил. А по мне было самым главным в нем — отлично стоял на воротах. Вот тут Фред был незаменим. Когда братан на воротах, в него точно бес вселялся. Забить гол Фреду? - это уже кое-что. (Я обычно играл центральным нападающим).

Что-то я опять увильнул от темы. Руки мои действительно многого стоят. Когда пальцы разогреются, смычок поплывет размашисто, легко, я ощущаю себя человеком… А если честно… хотите честно?.. чтоб до самых кишок… идиотом я себя чувствую… это правда… а вот когда в руках скрипка, - улица исчезает, точно нет ее вовсе. Я становлюсь совершенно другим, каким-то новеньким. Я очень хорошо помню слова отца: привычка — вторая натура. Он имел, конечно, в виду мою неряшливую жизнь: улицу, бесконечные прогулы. Не потому ли отец не терпит, когда меня хвалят? Случается - хвалят. Тут впору хихикнуть. Бывают, конечно, похвалы, но очень редко, да и то там - в музыкальной школе. Вот факт. Может быть, вы не поверите прогульщику, но отец ни разу не был на моих концертах. Ни разу! Но пока стоит отойти от этой темы. Добавлю коротко - ни разу..! А, в общем-то, все верно - сынок у него не подарочек…

Неужели мой отец такая уникальная птица?! Все это было за пределами моего понимания. И все же - почему он ни разу не был на моих концертах? «Хватит с тебя того, что мама с ума сходит».

Зато когда я забивал голы во дворе, отец ликовал. Отец любил наблюдать с балкона, как мы играем с чужаками. Частенько приходили к нам пацаны из других районов. Потом, после победы, отец нам с братом — ни слова. Будто игры не было вовсе. Единственно, что можно было заметить — его хорошее настроение.

Неужели отец для меня так много значит?

То, что я себя ненавижу, я, кажется, уже сказал. Ненавижу не потому, что шнурок на ботинке развязался или вляпался в очередную историю, а просто так — ни с того, ни с сего. Могу, например, делать хорошее дело и в то же время… себя презирать. Не верите? Это происходит потому, что я могу быть другим, а вот другим бываю… хе-хе. Тут и зарыта собака. Мной распоряжается кто-то другой. Рогатый, наверное. В школе мне говорят: ты можешь все! Ты схватываешь все на лету! (Особенно учительница немецкого языка старается. Я ей, похоже, нравлюсь, - всячески меня выгораживает. Маме она не раз говорила, что я могу учиться лучше всех, способностей у меня на несколько человек, а вот на тебе).

Зато с мамой у меня никаких проблем. Маме достаточно того, что меня хвалят. Могу быть хорошим? Прекрасно! Чего же еще? Разве этого мало? Для мамы главное — ее сынок со скрипкой. Короче, проблем хватает и самая большая проблема для меня — я сам. Взять хотя бы комсомольцев. Ох и любители они промывать всем косточки. Наверное, потому, что кретины. До тошноты выскочки. Им, похоже, делать просто нечего. Даже школьное начальство сморит на все проще. Вот если за дело берется отец — тут о чем спорить? — прав только он. Я с ним всегда согласен. Укоры мамы? Печалят, но не более того. Для нее правда - я на сцене! И на какой сцене! ОДО! Окружной Дом Офицеров! Громадная, ярко освещенная сцена, и стоит сын в гордом одиночестве и играет концерт Вивальди в сопровождении пианистки в шикарном платье! Умереть от такого счастья! Что там война! Что там невзгоды, или чудачества выжившего из ума мужа!.. Ладно, об отношениях родителей потом, пока о своей неказистой персоне.

Ох уж эта улица! Вся моя полноценность зарыта тут. Улица, распрекрасная ты моя улица! Хе-хе.

Как-то мы отправились в горы небольшой компанией. Лето было тогда необычайно жаркое, день — раскаленный до бела! Тем не менее, почему-то решили отправиться не на озеро, а в лес. На озере мы торчали обычно целыми днями, но, похоже, все там надоело, на этот раз решили двинуть в горы.

В горах мы развели костер. Для чего? Не знаю. Кто-нибудь из пацанов, может быть, и знал, лично я не знал, и это для меня было не важно. Так часто со мной случается — хочется быть за компанию и — точка. Костер сначала был не очень большой, собирали валежник, шишки, кидали все это в огонь. Я не представлял, что будет дальше, никто, наверное, не знал, что будет дальше, да и вообще — для чего развели костер? Кому это надо было? Огонь все разрастался, разрастался. Опасные это минуты. В такие мгновения появляется предчувствие жути… Ох как это сладко! В этом что-то есть, что-то дьявольское…настоящее… Именно — настоящее…

Но жуть на этот раз не получилась. Наше огненное пиршество остановил человек с ружьем. Лесник. Он был в брезентовой куртке и форменной фуражке. Подошел к нам незаметно. Лично я его заметил, когда он стоял уже шагах в пяти от костра и внимательно смотрел на нас. Когда мы замерли, он спросил: «Вам не известно, что костры разводить в лесу строго запрещено?» Мы молчали. Он нас рассматривал. Когда взгляд упал на меня, стал смотреть пристальней. Смотрел на меня долго. Спросил мое имя. Имя мое не русское. Он еще внимательней стал меня рассматривать. Бросил взгляд на штаны. Штаны у меня не обычные — гольфы. Очень удобные штаны, межу прочим. Это когда каждая штанина схвачена под коленом пуговицей. Мама сшила по английскому покрою. На прощанье лесник еще раз оглядел нас всех и сказал: «Погасите костер». Мы кинулись исполнять приказание. Когда пацаны сделали круг перед костром и направили струи на шипящие угли, он пошел прочь.

Мы повернули домой. С перепугу, наверное. Ильишка сказал: «Если бы не Вэка, было бы…» Не скажу то слово, которое брякнул Ильишка. Пацаны с ним согласились. Взгляд лесника был мне знаком. От подобных взглядов веет либо холодом, либо теплом, на этот раз я почувствовал спокойный, внимательный интерес, во всяком случае, взгляд не был холодным. Короче, то, что лесник выделил меня из всей компании — факт.

Должен заметить, меня зовут не Вэка, мое имя — Вернер. Ребятам, видимо, проще говорить — Вэка. Во время войны это было хорошо. Немецкое имя Вернер людей пугало, я это чувствовал, не везде, правда. В музыкалке было наоборот - приглядывались с интересом. А вот с новыми жильцами дома получалась напряженка, — в глаза бросалась их подчеркнутая злобность. Черт с ними.

Эпизод с лесником — что это такое? Такие вопросы время от времени во мне шевелятся.

Вот еще эпизод. Но этот эпизод - полная противоположность лесной истории. Этот эпизод можно записать в копилку моих гнусностей. Таишь эти гнусности глубоко в душе, разве что другу расскажешь, да и то не все откроешь, не говоря уже о комсомольцах, будь они неладные, - «шибко правильные», они мне откровенно противны. Все они, по-моему, полные кретины.

Вот он — тот случай.

Голова моя хрустнула, треснула, озарилась пламенем, разлетелась мириадами искр. Это не был удар дубиной или кувалдой, то была всего лишь женская ручка. К моей голове приложилась разгневанная женская ручка.

Ей было лет двадцать два — двадцать три. Она была более чем обыкновенная, можно сказать — дурнушка. Заурядная девица. В простеньком ситцевом платьице, зато икры… икры у нее были — о-го-го! Пацаны зарились на ее ноги не потому, что они были красивые, или какие-то там особенные, все было жуто просто: ее икры напоминали ноги рояля и попасть в них из рогатки — раз плюнуть.

Стояло жаркое лето, раскаленный воздух поплыл вслед за солнцем туда, где виднелась гряда Уральских гор. Вечерняя прохлада стала выманивать людей из домов на бульвар. «Бульвар» - это чтобы звучало красиво, на самом деле — обыкновенный тротуар, тянувшийся вдоль улицы Краснофлотцев, отгороженный от мостовой кустами акаций.

На этот раз мы были с рогатками. Рогатки, которые стреляли медной проволокой - пульками из медной проволоки. Нас было человек семь. Возглавлял шествие Путик. Знаменитый Путик. Рыжего крепыша знали повсюду, даже за пределами нашего района. На ВИЗе его тоже знали. ВИЗ — это Верхисетсикй завод на окраине города, куда мы ездили купаться на водную станцию. В общем, Путик был знаменитостью. Взгляд с прищуром, походка в развалку, не очень спортивная походка, но сила в нем чувствовалась. Он на людей смотрел, не моргая. Мне всегда было неловко за его взгляд. Славился он какими-то жуткими делами. Какими? — не знаю. Об этом обычно не спрашивают.

Путик стрелял, старательно прицеливаясь. Другие стреляли на авось, и пульки летели мимо. Путик целился, напрягаясь до седьмого пота.

Их было трое — девчонок. Одна неожиданно обернулась. Она, конечно, поняла - стреляют сзади, но мы сделали вид, что спокойно прогуливаемся. Путик вызывающе ухмылялся. Девчонка стала что-то говорить своим подругам и в этот момент Путик опять выстрелил. Он попал. Ей было очень больно. Пулька, скорей всего, угодила острыми концами. Она быстро повернулась и решительно направилась к нам. Встреченная холодным взглядом Путика, она отвернула. Она пошла на меня. У меня и рогатки-то не было, так — с боку, с припеку. Дальше вы уже все знаете: треск, хруст, мириады искр. Естественно, я не был в обиде. В общем-то - поделом. Но что началось вслед за этим, меня озадачило, сбило с толку.

На деваху насели. Как шакалы. Каждый норовил ударить ей в лицо. Я стоял в растерянности: бежать? заступиться? Пацаны мстили за меня, в них кипело «праведное» возмущение, во мне же булькала дрянь — нехорошее варево шевелилось во мне. Как бы там ни было, я ничего не предпринял… Подонок? Скорей всего. И компанию я тогда не покинул…

Лесник нас почему-то отпустил, деваха - выбрала именно меня. Не путайся со шпаной? Она наверняка знала, что не я стрелял. Вот тут и зарыта собака. Здесь сермяжная правда. Правда, которая держит тебя когтями и кричит в рожу: «Да, милый мой! - я такая! Я оттого и сладкая, что сермяжная! Наслаждайся, приятель! Жизнь во всей ее сладости! Бери меня! ешь меня! облизывай меня со всех сторон! — я твоя!»

К оглавлению <>Далее