4. «Я никогда не думал...»

Я никогда не думал, что мой отец так быстро бегает. Не только быстро – долго. Катастрофически долго. Его упорству можно только позавидовать… Он меня доставал. Не очень быстро, конечно, но зато уверенно. Это было нечто. Меня такая новость настолько озадачила, настолько изумила, что ноги сами собой стали деревенеть. Я то и дело оглядывался. Бежал из последних сил и оглядывался.

Люди смотрели нам в след. Они, конечно, понимали – отец гонится за сыном. Почему понимали? Да потому что не было ни «держи его», ни «помогите поймать хулигана», ни «держите бандита». Просто двое – пожилой и молодой – несутся, как сумасшедшие.

Плевать. Плевать на все. На мою жизнь плевать. Прежде всего – на мою жизнь. Хе-хе. Отец меня наверняка догонит. Догонит и будет здорово. Пойду домой. Пойду домой рядом с отцом. Положа руку на сердце признаюсь: даже с удовольствием пойду рядом с таким замечательным отцом! А пока бежали и бежали. Даже успели перебежать улицу Краснофлотцев. Я намеревался укрыться в подъезде огромного  семиэтажного дома, который был напротив нашего дома, и в подъездах которого мы с пацанами частенько собирались – выясняли свои отношения-, но я вдруг остановился. Дело в том, что перед домом был огромный сквер с длинными рядами акаций и, оказавшись в одном из аллей, я решил все-таки остановиться.

Не ожидал. Ну, просто не ожидал. Мы шли домой. Отец, конечно, рассказывал о своей жизни на родине – в далекой Эстонии, - как он играл в футбол, причем, за сильную команду, а потом, уже в Ленинграде, стал даже чемпионом города по легкоатлетическому пятиборью, но чтобы сейчас, в свои пятьдесят с лишним… Он погнался за мной, когда я стоял на углу нашего дома и трепался с пацанами. Он вышел из подъезда неожиданно и тут же бросился за мной. Догнать меня? Не стоит напрягаться. Но когда я увидел отца, выбежавшего из-за угла дома и сократившего расстояние почти вдвое, я понял – когти надо рвать без дураков.

И все-таки все сложилось здорово, можно сказать – лучше не надо. Мы энергично шли домой. Люди смотрели нам вслед. Мне было больно. Прежде всего за отца. Очень было горько за него. Бежать по улице за сыном… Он старше меня… лет на тридцать семь, если посчитать как следует. Мне – четырнадцать, ему – пятьдесят один. Вот и думайте, какой у меня отец.

Я был счастлив. Догнал, слава богу. Бежал он, конечно, здорово. Что будет дома? Как дважды два – всыплет по первое число. У меня опыт капитальный. И все же шпаной я себя не считал. Болтаюсь в сомнительных кампаниях? Да. В районе окрестили нас хулиганами? Тоже верно. Но когда говорят, что мы: бандиты – чушь. Никакой я ни бандит и даже не шпана. Просто, болезнь у меня такая. Называется эта болезнь – страсть к задворкам, любовь к босяцкой жизни. Не белая же я ворона, в конце-то концов, хотя пацаны и считают меня белой вороной. Почему считают белой вороной? Да потому что хожу в музыкальную школу. Играю на скрипке. Всю войну ходил туда и сейчас хожу. Мама заставила. Помню, как отец в гневе обозвал мамину настойчивость - сунуть меня в музыкалку - трюками КГБ. Да-да, трюками КГБ. Это особая тема. Об этом обязательно расскажу. Сейчас у меня проблема посерьезней. Сами понимаете. Отец молчал и я молчал…

Помню, как меня принимала комиссия в музыкалку. С восторгом принимали. Убедили маму записать меня в класс скрипки – слух отменный. Я пел тогда как горластый кретин «широка страна моя родная». Остановили меня на втором куплете – достаточно. Они смотрели на меня влюбленными глазами и растрогали маму до слез.

Мы перешли улицу Краснофлотцев. Почему Краснофлотцев? – до сих пор не пойму. На Урале морем даже не пахнет. Приблизились к дому. Наш дом особенный, его построили специально для интернационалистов – для коммунистов, которые удрали от Гитлера. Смылись они из Австрии, из Германии, из Испании, откуда-то там еще. Интернационалисты во время войны все до единого исчезли. Точно их и не было. Вывезли на грузовиках в неизвестном направлении. Вместо них поселился люд в ватниках. Как папа уцелел, не знаю, по-моему, он сам не знает. А, может, знает, только нам с братом не говорит. Наш кот Киису наверняка знает, мы с братом – нет. Нам знать не положено. Ну и ладно. Мы с братом не очень-то вмешивались в жизнь родителей. Не наше это дело и – точка.

Подходя к дому, миновали киоск. Будка, при виде которой я вздрагиваю вот уже третий год. Во время войны ее заколотили досками – торговать-то нечем, - а пацаны, понятное дело, заглядывают в каждую щель, вот и увидели в киоске висящего человека. Он висел на женском чулке. Вызвали милицию.

Я шел с отцом, и мне было не до киоска. Я понимал отца. Я его очень любил, но жизнь свою переделать не мог. В конце концов, он сам приучил нас к улице. Меня – особенно. Брат моложе, он просто не успел вкусить прелестей задворков. По натуре он другой, сильно от меня отличается.

Спросите, что такое улица? Улица для меня – все. До сих пор люблю бродить по улицам, но уже по улицам Таллинна и его окрестностям, а тогда… тогда были огромные ледяные просторы… я имею в виду, конечно, катки, залитые морем огней... издалека слышна была неувядаемая песенка: «догони, догони…».  Жизнь во всей ее сладости!

Летом? Летом, конечно, - озеро Шарташ. (В переводе с татарского – каменное дно). Или Калиновские разрезы. Это особое место, чертовски опасное, там плавала огромная драга с длинным рядом висящих над водой ковшей, которыми драга пыталась найти золото, выгребая какую-то муть со дна… Наверное, было и золото, но драга плавала в карьерах, которые были ближе к городу, а дальше… самые дальние поросли по берегам уже деревьями, не то чтобы просто кустарником и прочей мелочью… Необычайное место. Я обязательно расскажу про это место. Там было много всяческих ЧП.

Но больше всего мы любили горы. Уральские горы!.. Это особая тема. Как я рад, что все еще впереди – моя исповедь, которая, я уверен, будет без дураков откровенной…

Может быть, хотите узнать про школу? Я вам скажу коротко, - в школе не было никакой сладости. Тут все было до безобразия просто - школу приходилось просто терпеть. А потому срывался на ужасающие прогулы. Отец, понятное дело, пекся о моем образовании. Вот и сейчас он ведет меня домой с очередного загула. Сам-то он жутко образованный: пять языков, два института, один советский, другой – английский (Лондонский электротехнический колледж). Колледжем он, конечно, особенно гордиться, но не говорит нам об этом. Я чувствовал, что гордится, но мы в доме об этом все как бы забыли. Говорить о каком-то там английском колледже было просто опасно, к тому же я мог где-нибудь проболтаться по своей дури. Я, конечно, не был таким уж полным идиотом, чтобы трепаться налево и направо, особенно после того, как интернационалистов вывезли черт знает куда. В ту ночь, когда их всех вытаскивали из квартир, один отчаянный друг Советского Союза… хе-хе, бросился с четвертого этажа на асфальт головой вниз… чтобы не даваться в руки типами в кожаных куртках…

Мы поднялись на четвертый этаж, на самый верхний. Наш дом четырехэтажный. По вечерам, припозднившись с музыкалки, я не решался подниматься на четвертый, останавливался на третьем. Почему? Над головой зияла дыра. Это был лаз на чердак. Ход к самому дьяволу. К сатане. Я обычно останавливался на третьем этаже и начинал кричать во всю глотку. Лампочек, понятное дело, на лестнице не было. Отец открывал дверь и громко говорил: давай, давай. Он сам советовал не подниматься выше. Люк не закрывался. Створки всегда были раскрыты. Разве что отец время от времени пытался с ними что-то сотворить, но толку было мало – люк опять открывали, дыра зияла по-прежнему. В нашем доме были случаи, когда с чердака нападали на жильцов. Отнимали ключи и входили в квартиру, как к себе домой.

Господи Иисуси, если ты где-нибудь там, на небесах, слышишь меня, пожалей затурканных людей, замученных и голодных. (Среди тех несчастных есть люди, которые до сих пор славят те годы…).

Хотя, если честно, если лично мое впечатление, скажу коротко – праздник. Жизнь была для меня лично – праздник. События, происшествия, всяческая чертовщина. Не жизнь – карусель, калейдоскоп. Разве можно такую сладость променять на какие-то там законы или правила, например: почему слово «смеяться» пишется с мягким знаком, а «смеется» - без? Неужели это - самое, самое? Отец доказывал: да – самое, самое и демонстрировал еще один закон, закон сильнейшего, который гласил: сильный всегда прав и вправляет мозги слабому, как умеет, как находит нужным. Со мной, конечно, надо было действовать круто. Вы это уже поняли?

К оглавлению <>Далее