3. «Как-то в Свердловске...»

Как-то отец пригласил меня на очередную прогулку за город, подальше от посторонних ушей, и там сказал, что его вызывали в КГБ... Что такое КГБ? Я понятия не имел. (Тогда это заведение называлось, кажется, МГБ, а еще раньше – НКВД, а в годы переворота – ЧК, Чрезвычайная комиссия или Чрезвычайный Комитет?) Можно запутаться во всей этой жути. Так вот, отец сказал, что его туда вызывали. Я это сообщение принял без особого интереса – подумаешь, какой-то там МГБ. Но отец предчувствовал большую беду...

И начались очень странные события. Я вам говорил, что выступал по радио? Выступал, ну и ладно, бог с этим, но вот что интересно. (Новость, которую сообщил мне брат). Отец, когда мама слушала мое выступление по радио, бросил, будто бы играю вовсе не я, играет кто-то другой… Вот так. Я эту новость никак не мог понять. Я же точно знаю, что был в студии, выступал. Нас было несколько человек, играли в маленькой комнате, которая была точно из ваты. Мне-то не надо рассказывать – играл! Но отец утверждал - это трюки МГБ... Ни больше, ни меньше… Брату я, конечно, поверил. Брат, в общем-то, всегда говорил правду. Нам-то с ним что было скрывать друг от дружки? А вот родители… Один говорит одно, другой – друое, а вопросы задавать... Отец, в конце концов, заговорил со мной в открытую… Маму это взбесило! Полетели тарелки, начались семейные скандалы и прочее, чего мы раньше и не знали. Тогда-то я и убедился, что мой отец действительно белый офицер... (Теперь выяснилось, причем, совсем недавно, что отец был вовсе не белый офицер, а эстонский офицер, к тому же – первый боевой летчик Эстонии. Диплом летчика он получил у английских инструкторов в те далекие годы, в годы борьбы за независимость…). Родители явно скрывали от нас какую-то серьезную тайну…

Я был отъявленный прогульщик. Школу не терпел. Пропадал, где угодно, сколько угодно, лишь бы не находиться дома, лишь бы не шагать в эту чертову школу…

Думаю сейчас об этом, и становится тоскливо. В те годы я многого не понимал, да и не вникал особенно в ту нашу более, чем странную жизнь. Хотелось жить полнокровно, полновесно, содержательно, а кругом была жуть какая-то. Все-таки, страшная судьба свалилась на головы моих родителей. Да разве только моих…

Неужели те, которые сейчас считают меня нежелательным, эдаким вредным сочинителем, всерьез принимают свои собственные персоны и даже убеждают народ, что только они спасители Эстонии? Дело ведь вовсе не в изобретенных ими законах (лучше сказать – взятых в займы), а в том, что они про себя думают... а мне в лицо бросают: почему пишешь по-русски? Сколько эстонцев по всему свету в данную минуту говорят по-английски (где-нибудь в Австралии или в Америке), или по-шведски (в той же Швеции), или в Канаде (может быть, там даже по-французски…). Сколько разбежалось по всему свету от террора красного, от террора черного, теперь, выходит, от демократического?.. Скорей всего, они просто до сих пор те самые… Я для них – бельмо в глазу.

А на ледовых полях Свердловска я чувствовал себя королем. На заводе отец заказал для меня невероятно высокие коньки. По моему заказу. Чтобы закладывать супер виражи. Коньки были из какого-то сверхпрочного металла, и без никелировки. Они не сверкали, но меня это нисколько не смущало. Я получил то, чего хотел. Поймать меня теперь было очень не просто. Это был путь к фигурному катанию: к прыжкам, к полетам, к невероятным фокусам на коньках.

О фигурном катании я буду еще много рассказывать, но не это, конечно, самое интересное в моей жизни. Фигурное катание и многое другое, это, пожалуй, только следствие, я же хочу докопаться до причин. Надеюсь, вам это тоже интересно? Скрывать от вас мне нечего, да и ни к чему. Исповедь - так исповедь. Дома была большая беда, которая постоянно висела в воздухе, которая нас угнетала, унижала, а потому я бежал из этой атмосферы куда глаза глядят – к свету, к радости, к свободе… Несмотря ни на что – к свободе, к воле. А это была, конечно, улица.

Мама оставалась мамой, но она… как бы это лучше сказать?... мама это просто мама. От нее веяло теплом, лаской, с нею было очень и очень хорошо, но я чувствовал, что ее что-то постоянно гнетет. Теперь-то мне понятно, что ее мучило: то самое, о чем она молчала, к чему она нас с братом даже близко не подпускала. А нам хотелось с братом жить, причем, жить жадно, интересно, радоваться каждому дню, каждой ночи...

О, эти ужасающие ночи! Когда с лестницы доносится топот солдатских сапог, а отец… молчит. Лежит в постели и молчит. Не спит. Мама не спит. Мы не спим... О чем он думает? За ним или - не за ним?… Событий кругом было так много, что никакая школа, тем более школа тех лет, меня не интересовала.

Вот небольшой штрих к тем годам. Как-то я поклялся отцу, что говорю правду, (видно, прогулял в очередной раз школу), и поклялся, как последний кретин - «честным пионерским». Я получил такую затрещину, что до сих пор помню. Тогда я, конечно, подумал – за вранье, за свое очередное вранье, но теперь, конечно, понимаю – за «пионера»... Уж кто-кто, а отец знал, во-первых, какой я пионер, а во-вторых, само словечко его возмутило - «пионер»… Записали меня в эту пионерию, надо думать, для галочки. Попытались сделать из меня человека. Хе-хе. Не получилось. Так же меня затащили в комсомол, но вскоре выгнали за неуплату членских взносов. Хе-хе. Комсомол для меня просто не существовал. А вот воля, а вот коньки, а вот невероятные приключения – это было настоящее, истинное! И еще - «Тарзан»! Помните такой замечательный кинофильм?! Это было нечто! На фоне тех откровенно лживых советских фильмов это было чистейшей воды откровение… Но что меня окончательно сразило, буквально уложило на лопатки - «Серенада солнечной долины»! Коньки! Музыка! Романтика!… Я тут же отправился выяснять, где в городе катаются фигуристы. На следующий год я был уже чемпионом города... В 1953 году, оказавшись в Таллинне, я увидел эстонских фигуристов, которые двойных прыжков даже и не пытались делать, а я крутил в то время уже все двойные подряд, и в 1954 году был включен в состав сборной СССР. Я уже тогда на тренировках выезжал тройной «ритбергер» при росте 185… Фигуристы меня поймут, что значит «тройной при росте 185». После нашего состава (сборной) пошли фигуристы небольшого росточка. (Нечто подобное произошло и с гимнастикой - после Ларисы Ладыниной). Но это все детали. Моя жизнь в спорте не ограничивалась только фигурным катанием. Я делал десятиборье, и даже выступал за сборную Эстонии. Не плохо стрелял. По первому разряду. Не плохо плавал и даже участвовал в крупных соревнованиях. В те годы спортсмены умели многое. В 1954 закончил техникум физкультуры, в этом же году меня забрали в армию, в эстонский гаубичный полк старшим разведчиком полка. Стреляли мы из своих гаубиц так, что почти все кубки Ленинградского военного Округа были наши. Через год эстонскую дивизию расформировали, и я попал в пехотный механизированный полк имени А. Матросова, в Тонди. Нас, эстонских спортсменов, собрали «в кучу» и помести в отдельную казарму того же полка, откуда мы ходили в город на тренировки. Командовал нами, ротой спортсменов, капитан Метелица. Сейчас товарищ Метелица в отставке и занимается политикой, содержание которой я, естественно, не разделяю… 

Три года я отслужил, хотя и во время службы меня не очень ограничивали в поездках по Союзу, и все же настоящая спортивная жизнь началась только на гражданке.


Скрипку я окончательно не бросил, играл на ней с большим увлечением, часто бывал в филармонии на скрипичных концертах, да и не только скрипичных. Там-то я и познакомился со своей первой женой, Маре Лилль. Она тоже была спортсменка. Плавала на спине. Неоднократная чемпионка и рекордсменка Эстонии, чемпионка Союза. С жильем в те годы было плохо, а у нас намечался ребенок. На семейном совете решили – я поеду в Киев, где в то время создавался «балет на льду» и солистам обещали квартиры. Летал на самолете ежемесячно из Киева в Таллинн на побывку домой. Родился сын. Мой отец дал ему имя Хенри. Сейчас мой первый сын Хенри Лакс, (с которым пришлось расстаться, когда ему было всего лишь три года…  мы с Маре, разошлись), Хенри сочиняет стихи, пишет песни, сам их исполняет.


Но тогда только все начиналось. Жена была под очень сильным влиянием своей матушки, отчаянной староверки и очень волевой личностью. Она даже крестила моего сына без моего ведома…

А когда наступило время оформлять получение квартиры в Киеве, Маре прилетела, не выписавшись из Таллинна, сославшись на то, что мама категорически против. Ох, как я разозлился! Ведь мне пришлось отказаться (ради квартиры!) от главной роли в кинофильме «Мертвая петля». И главную роль в фильме, в конце концов, сыграл Олег Стриженов. Все кувырком! Работа в балете на льду потеряла смысл. С большим трудом я вырвался из Киева, о чем расскажу обязательно ниже, и вернулся в Таллинн. А пока – до встречи...

К оглавлению <>Далее