2. «Я на скрипке поиграю, отдыхаю пять минут...»

Тем временем наша жизнь протекала на Урале, в Свердловске.

«Я на скрипке поиграю, отдыхаю пять минут, а как снова начинаю, руки тут же устают…». Это мои мальчишеские вирши. Я был страшно недоволен решением мамы определить меня в музыкальную школу. В «музыкалку» она меня записала еще до исчезновения отца. Записала в класс скрипки (у нас не было пианино). Мамуля, оказывается, слушала и слушала мои мурлыканья себе под нос и решила: запишу-ка старшего сыночка в музыкальную школу, несмотря ни на что... Что такое - несмотря ни на что? Об этом дальше.

А пока нужно сказать пару слов о «Цветах боли». Это отцовские стихи. «Цветы боли»... В Свердловске отец успел написать около двухсот стихов. Начал писать на русском, но позднее перешел на эстонский язык, живя уже в Эстонии.

Объявился наш батюшка в1953 году! После смерти «отца всех народов», то бишь - диктатора. Мы получили от отца письмо. Письмо пришло из Эстонии... Отец писал: перебирайтесь в Таллинн, но обязательно по одному, меня найдете у тети Маали. Я даже не знал, кто такая тетя Маали. Я вообще об Эстонии знал чуть больше уральского воробья. Повторюсь, Сталин свои дела вершил капитально... (Иваны, не помнящие своего родства…).

И начали мы готовиться к переселению на Родину... Первым отправился в путь младший брат, Альфред. Ему было тогда тринадцать лет. Несколько месяцев спустя поехал я. Мама прибыла последняя. Ее задержали хлопоты с продажей мебели и прочие формальности.

Угодили мы, нельзя сказать, - в ад, но в условия, которые оказались более чем неважнецкими. Питьевую воду носили в ведре метров за пятьдесят. В зимнюю стужу вода в прихожей покрывалась коркой льда… а туалет…  эта неказистая будка находилась дальше колонки… про нее лучше вообще не вспоминать... а уж в зимнюю пору...

Наша комнатка была в деревянном двухэтажном доме с башенками в готическом стиле на улице Тооминга, что в пригороде Таллинна. Называется это местечко – Пирита. Возле самого моря. Если еще точнее – на берегу Таллиннского залива. Теперь того готического дома нет - снесли при строительстве Олимпийского парусного цента к Олимпийским играм в 1980 году.

Мама села на табуретку и заплакала…

Что делать? Надо жить. И стали мы обустраиваться. Вместо двух солдатских коек, и двух зеленых солдатских тумбочек… (с этой мебелью отец жил, получив комнатушку от Эстонэнерго после смерти Сталина) своими руками стали мастерить диван. Сконструировал диван и довел до завершения брат, при моем редком участии. (Я тогда усиленно тренировался, будучи в сборной СССР). Утеплили, как могли, стены, окна, двери… но  зато роскошью была просторная и светлая веранда, которая продувалась ветрами насквозь… но зато летом! в жаркие дни! которых в Эстонии так мало… прохладное убежище, при необходимости - мастерская. Выпрыгнув в окно, тут же оказывался во власти солончаков да шума морских волн…

Когда отцу определили небольшую пенсию, он, не долго думая, нас оставил: уехал в родные края в Рабивере, что в окрестностях небольшого городка Кохила. С мамой у него жизнь не сложилась, а уж тем более после Урала. Покинул нас отец, можно сказать, своеобразно. Об этом стоит рассказать (исповедь, так исповедь), но только не сейчас – все произошло слишком драматично. Это будет отдельный рассказ.

В окрестностях городка Кохила прошла юность отца. А главное, в тех краях под названием Рабивере, за обширным полем, стоит живописный хутор Вяльяотса, который построил еще мой дед. В том хуторе всю свою жизнь прожила сестра отца Марта. Долго на родном хуторе отец не задержался. Ему люди не верили. Не верили и все тут. Рассказы отца о своем житьи-бытьи в России казались людям совершенно дикими, абсурдными… Тогда отец ушел, подался в другие места, на другие хутора, в которых снимал комнатушки и писал свои «Валу лиллед» - Цветы боли. Так он, в основном, и жил до конца своих дней, написав за это время около 800 стихов… «Цветы боли»…

Пару слов о хуторе Вяльяотса… Дед, до переворота 17-го года, служил жокеем в Петербурге, в манеже при царском дворе, обеспечивая выезды царя в загородные резиденции, а заодно обучая верховой езде, в том числе и царя. В Петербурге дед скопил приличную сумму и вернулся в Эстонию, чтобы купить наконец-то свою собственную землю. Вместе со своими братьями приступил к строительству хутора. Хутор получился добротный. Как говорили тогда – хороший середняк. Позднее, при разделе имущества, хутор достался сестре отца Марте, отец же и двое его братьев поделили между собой другие ценности и двинули кто куда: один стал краснодеревщиком в Кохила, второй укатил в Петербург, а третий, мой отец, устроился механиком на таллиннский аэродром. Обслуживал авиационные моторы и прочее, заодно летал, но тогда еще в качестве пассажира. Позднее, после семнадцатого года, когда российские пилоты покинули Таллинн, а летать кому-то надо было, отец оказался в числе первых эстонских летчиков. (Со слов отца первым был именно он. Сейчас это документально подтверждено). Впереди была еще Освободительная война, Тартуский мирный договор, независимость Эстонии и, в конце концов, оккупация сорокового года, а затем уже и сорок четвертого.

Моя натура сформировалась за тридевять земель от Эстонии - на Урале, во время войны и после войны. Отец в Свердловске работал на заводе «Эльмаш». (До «Агафуровских дач»). Сутками не приходил домой. На заводе делали знаменитые минометы «Катюша». Мама работала в детских яслях. Из меня незаметно складывался обыкновенный босяк... Не лидер, не хулиган (недостаточно крутой, как сейчас говорят) и, тем не менее - босяк. Хулиган на все сто у нас был Путик. Об этом типчике я еще расскажу. Личность, которая заслуживает особого внимания. Зато я отлично плавал, гонял на велосипеде за сотни километров по дорогам и весям Урала, зимой пропадал в горах, естественно, на лыжах. А вот на громадных катках Свердловска мог носиться от открытия и до закрытия катка, да с таким упоением, с таким азартом, что и ватагой меня догнать не могли. Без конца гремела музыка, высоко в небе, возле самых облаков, а вечерами, в кромешной темноте, висели огненные купола. Пылающие счастьем купола Свердловска…

Из нашей компании озеро Шарташ переплыл только я. (Теперь выяснилось, что плыл со мной в тот раз мой друг юности – Альфред Ирани, который в данный момент живет в Ницце… Фреда я безобразным образом забыл! Он меня недавно нашел по интернету…). Озеро Шарташ лежит под самым боком Свердловска (сейчас этот город называется Екатеринбург), в ширину озеро около полутора километров. Пропадали мы там с утра до вечера. Но это летом.

А вот зимой, суровой Уральской зимой, я любил караулить грузовики… особенно - на перекрестках… где зацепиться за грузовик было легче всего, причем, длинным проволочным крюком, которую мы называли «правилкой», и промчаться по улицам с ветерком. Однажды прокатился за грузовиком километров двадцать с лишним… до самого озера Балтым! (Это по Пышминскому тракту. По тому самому, по которому в царское время гнали людей в Сибирь на каторгу…).

Вы начинаете теперь догадываться, что такое - «Я на скрипке поиграю, отдыхаю пять минут, а как снова начинаю…» Да, не до скрипки мне было… А ведь я выступал на концертах и довольно часто. Даже по радио выступал. В числе лучших учеников музыкальной школы. Приходилось выступать и перед ранеными фронтовиками. Выходил даже несколько раз на огромную сцену ОДО! (Окружной Дом офицеров). Исполнял Паганини… Играл, кажется, не плохо. Краем уха слышал, что играю здорово. Но я этому не предавал особого значения. Уж если скрипка была на втором месте, то и похвалы меня не очень занимали. С похвалами к моей маме без конца подплывала соседка Израиль Исааковна Марковская. Абрам Иосипович Глушковский, мой педагог по скрипке, тоже возлагал на меня большие надежды, но его надежды я никак не оправдывал - улица брала верх.

Улица - это улица! Особенно – в те годы... На улицах складывался мой характер, мои своеобразные черты, можно даже сказать – моя суть… Эта суть стала ярко проявляться позднее: в большом спорте, потом в творчестве, причем, неподкупном творчестве… да и в личной жизни эта суть путалось у меня под ногами... Бескомпромиссность и жажда риска – вот то, что живет во мне с тех пор…

Музыкальную школу я, в конец концов, бросил. Бывают минуты, когда очень жалею об этом. А другой раз даже в восторге, что жизнь пошла кувырком - совершенно не так, как хотелось когда-то маме. Уже потом, занимаясь драматургией, когда с деньгами пошли бесконечные трудности, особенно в семидесятые годы, творчество пришлось совмещать с кочегаркой, абы иметь побольше свободного времени и зарабатывать хоть какие-то копейки, стали приходить мысли, что во мне босяцкого все-таки слишком много, во всяком случае, больше, чем отпущено на одного человека… Душа кричала! Возмущалась! Черт бы побрал эту жизнь! Я же чемпион! Многократный! Был даже в сборной команде СССР! Тренировал сборную Эстонии! Судья международной категории!.. а подрабатываю в котельной… Почему все так забавно? Об этом много и долго придется рассказывать. (В том числе и в пьесах).

Говоря очень коротко - меня элементарно запретили с моей литературой. Для того и был создан Советский Союз, чтобы все разрушать, запрещать, но ни в коем случае не созидать (кроме танков, бомбы, КГБ и тому подобного... ).

После третьей моей пьесы «Акимов» мое творчество было закрыто. Намертво. А что такое в Советском Союзе быть запрещенным? – таскать за собой бесконечный шлейф проблем, а то и тюремный срок. Тюремные казематы меня все-таки миновали – бог иногда бывает и справедлив... Но зато замолчали меня на самом высоком человеческом уровне. В Москве. Для широкой публики меня просто как бы и нет. Друзья, близкие обо мне знали все, были в курсе моей жизни, меня даже в диссидентских кругах Москвы знали, куда я частенько наезжал с рукописями (последние годы правления Брежнева, Черненко, Андропова…), но как литератора меня знали все-таки единицы… и так… до сих пор.

В Эстонии со мной происходит нечто забавное… Теперь они поют песенку: почему пишешь по-русски? Хо-хо! Будто они не знают, откуда я. Они теперь и взглянуть на восток - в сторону России - не желают. Теперь они сугубо западники. А ведь совсем недавно получали премии-то восточные…

Не складывается моя исповедь должным образом, так сказать - по линеечке. Да и сама жизнь прошла по пням да колдобинам. Наверное, оттого и драматургию предпочитаю прозе.

Писать я начал рано. Те мальчишеские вирши «Я на скрипке...» сочинил, валяясь в постели с температурой. А уже позднее влюбился в эпистолярное искусство, это письма писать. Был бы только повод, и… поехали… «Я ваши письма опубликую» - как-то сказала мне Ольга Васильевна Астафьева. Она читала в университете Ростова-на-Дону русскую литературу, где я учился в шестидесятых.

Родись я, например, на эстонском хуторе, все бы пошло пристойно и чинно, а тут… СССР! А ведь в самом деле, СССР лепил из своих граждан манкуртов, то бишь – Иванов, не помнящих родства. Пионерия, комсомолия, «мероприятия» (ненавижу это словечко: от него пахнет – принять меру…) и другие фокусы били по человеческим мозгам прежде всего своей методичностью и регулярностью. Наше поколение, наверное, никогда не излечится от наркоза прожитых лет, особенно трудно сейчас в самой России. У них наркоз с семнадцатого года...

Но были в моей жизни, слава богу, и светлые страницы, например, музыкальная школа с Абрамом Иосиповичем Глушковским. Очень красивая песня!

А потом - техникум физкультуры... Потом – университет, тогда я уже серьезно занялся литературой...

К оглавлению <>Далее